Опыт адаптации детей-беженцев

Анна Вершок

Немного истории

После начала военных действий в Чечне в 1995 году на остальную территорию России хлынул поток вынужденных мигрантов. Поначалу многим удавалось устроиться: получить компенсацию за утраченное жилье, найти работу, пристроить детей в школу. По мере того, как количество мигрантов росло, Москва и некоторые другие регионы России стали защищаться: принимать законы, дискриминирующие права некоренного населения.

Осенью 1996 года в Общественной организации помощи беженцам и вынужденным переселенцам "Гражданское содействие" (ГС) не было отбоя от жалоб: детей не принимали в общеобразовательные школы Москвы. Раньше в такой ситуации достаточно было позвонить директору школы и от имени "Гражданского содействия" или от лица депутата Госдумы попросить принять ребенка в школу. С 1996 года звонки действовать перестали. Директора объясняли, что им дано распоряжение не принимать детей, у родителей которых нет постоянной регистрации в Москве. Ослушаться они не могли, так как их проверяли каждую неделю.

Началась судебная тяжба: ГС подало в суд на правительство Москвы. Суд ГС выиграло - четыре года спустя. Но в 1996 году было не понятно, что делать. И сотрудники ГС предложили нам, студентам, учить детей.

Центр адаптации и обучения для детей беженцев и вынужденных переселенцев (Центр) открылся в марте 1996 года. Ни своего помещения, ни более или менее четкого представления о том, что мы будем делать, у нас не было. Кроме того, никто из нас раньше никого не учил и с беженцами не общался. Правда, мы сами учились в институтах, многие из нас планировали в будущем работать с детьми... Короче, мы отважились.

Мы были абсолютно уверены, что сможем с успехом заменить для этих детей общеобразовательную школу. Но, по мере собственного взросления, потерпев целый ряд академических неудач, мы поняли, что не в состоянии справиться с подобной задачей. Зато нам удавалось пристроить все большее количество детей в настоящие школы. Тогда мы осознали, что наша главная задача - подготовить детей к обучению в массовой общеобразовательной школе и помочь им адаптироваться в ней, а значит, и в Москве.

Чем мы занимаемся теперь

Попадая в школу, дети в полной мере испытывают ее травмирующее воздействие. Причина лежит как в чисто академическом отставании (с одной стороны, в московских школах высокие требования к знанию материала, с другой - ученики пропустили от полугода до трех лет обучения), так и в отношении к детям-немосквичам. Ребятам приходится сталкиваться с негативным отношением со стороны учеников и даже некоторых учителей. Впрочем, такие учителя существенно смягчаются, когда новенькие демонстрируют хорошие знания по их предмету.

В первые годы нашей работы в Центре обучались 5-10 человек, сейчас их уже 20-35. Почти все дети раньше жили на территории Чечни и уехали оттуда в связи с военными действиями. У каждого ребенка своя история и свои предпосылки к более или менее успешной адаптации, психологической и академической.

В нашем Центре преподают студенты, и для подростков они скорее выступают в роли старших братьев и сестер. Занятия у нас индивидуальные, что способствует тесному эмоциональному контакту между учителем и учеником, и, если пара подобрана хорошо, учитель может стать для ребенка доверенным лицом и проводником в новой культуре. При кажущейся взрослости (особенно внешней) подростков из южных регионов России и их претензии на независимость они, на самом деле, очень нуждаются в мягком руководстве.

Однако мы не можем заменить им родителей. Поэтому одним из определяющих параметров, по которому мы можем судить о шансах ребенка на успешную адаптацию, является внутрисемейная ситуация и, прежде всего, наличие рядом родителей. У кого-то все ближайшие родственники живут в Москве, как у Миланы и Казбека, а у кого-то часть родных осталась в Чечне, как у Ахмеда и Тамилы.

Мать и старшая сестра, которые жили с Ахмедом и Тамилой в Москве, то и дело ездили в Чечню к остальным родственникам, поэтому дети зачастую оставались в городе одни и постоянно рвались "домой". Иногда нам приходилось вскладчину покупать им еду. Если учесть, что изначально это была психологически устойчивая, благополучная семья, а теперь взрослые попросту забывали о младших детях, неделями заставляя их волноваться о судьбе близких, станет понятно, что дети находились в сильнейшем стрессе и ни о какой адаптации или учебе здесь не могло быть и речи...

С родителями, пусть даже не самыми чуткими, у детей шансов больше, потому что они не чувствуют себя брошенными.

Семья Миланы и Казбека покинула Чечню еще до начала военных действий, в 1994 году. Родители были уверены, что скоро все уладится, и они смогут вернуться домой, поэтому в школу детей не отдавали, а занимались дома. Время шло, Милане и Казбеку становилось неуютно: друзей почти нет, интересных занятий тоже нет. В конце концов, деспотичный отец уже был готов отпустить детей в школу, но они отстали, а садиться в один класс с учениками помладше им было стыдно. Однако оставаться дома, в обстановке постоянных семейных скандалов, было тоже невозможно. К тому же младший брат, который пошел в первый класс уже в Москве, учился хорошо и для родителей выглядел беспроблемным. Старшим детям стало очевидно, что они -второй сорт не только на улице, но и в семье. Родителям хотелось пристроить их хоть куда-нибудь, и 1998 году в возрасте 15 (Казбек) и 16 (Милана) лет ребят привели в наш Центр...

Учебные цели мы формулируем вместе с родителями и ребенком, а тем более с подростком. В данном случае - это было поступление в экстернат и, в дальнейшем, его успешное прохождение. Для семьи психологическая составляющая нашей работы по большей части остается за кадром, за исключением тех случаев, когда родители или дети обращаются с особым запросом. Для нас же основная задача психологической поддержки во время обучения формулируется практически всегда одинаково: создание открытой и доброжелательной обстановки, способствующей реабилитации и самораскрытию ребенка.

Теперь Милана и Казбек учатся в платном университете (отец оценил их и наши усилия и понял, что дети должны учиться дальше), но за психологической поддержкой и даже за академической помощью они по-прежнему обращаются к нам.

Безусловно, прогноз выглядит наиболее благоприятным, когда семья "развернута" на ребенка и его интересы.

Амирхан, мальчик из аула, из очень простой семьи, попав в Москву, пошел в школу с потерей года. Он быстро нагнал пропущенный материал и вскоре стал лукаво спрашивать учительницу по литературе: "А это вы читали? А это? Наверно в сокращении, ая- целиком..."В нем пробудилась неуемная страсть к чтению и вообще к учебе. Сейчас его семья, которая могла бы уже благополучно уехать домой, отложила возвращение в Чечню ради него, родители хотят, чтобы Амирхан успешно закончил школу и поступил в университет - тогда они уедут со спокойной душой.

С чем мы сталкиваемся

Нам всегда приходится учитывать, что война, в сущности, не кончилась, и чеченцы воспринимают ее как этническую, а мы для них - русские, то есть враги. Парадокс этой войны заключается в том, что чеченцы порой вынуждены просить и принимать помощь от "врагов". Мы понимаем, что поначалу детям легче принять поддержку от этнически близких людей, поэтому общение с другими учащимися Центра мы считаем важным компонентом реабилитационной деятельности. В Москве чеченцы живут некомпактно, а встречаясь у нас, они получают возможность обсуждать те проблемы, с которыми сталкиваются, и получать друг от друга поддержку. Однако поддержка эта не всегда обретает приемлемые и цивилизованные формы. Поэтому еще одна психолого-педагогическая задача, которая встает перед нами чуть ли не ежедневно, - по возможности пригасить остроту этнической конфронтации и постараться устранить из жизни детей нетерпимость, снедающую взрослых.

Так, в один из дней все мальчики собрались идти в школу к Ахмеду (13 лет) "бить русских" (одноклассников), которые его обижали. Мы узнали об этом случайно, на групповом психологическом треннинге. Провели беседу и выяснили, что конфликт был изначально не этнического свойства, он - из тех мелких ссор, которые возникают между любыми детьми по много раз на дню. Беда в том, что подобные ссоры между беженцами и представителями "коренного" населения тут же приобретают национальную окраску, а находящиеся рядом взрослые порой подливают масло в огонь. К счастью, нам удалось убедить детей, что диалог - это тоже способ разрешать конфликты. И наш завуч подала им хороший пример, отправившись вместе с мальчиками в школу к Ахмеду и приняв участие в "мирных переговорах" вместе с детьми.

Как им помочь?

Что же такое психологическая адаптация, и кто в ней нуждается?

Важную роль в адаптации детей играет семья: утрата или сохранение семейной поддержки.

Потребность в адаптации возникает в том случае, когда человек находится в ситуации дезадаптации, то есть рассогласованности с окружающим миром в целом или с отдельными его компонентами. С точки зрения Л.С. Выготского (1984, с. 432), дезадаптация является важным нормальным этапом при смене "ситуации социального развития", что обеспечивает возможность корректировки существующих норм, правил, ценностей. Опасно, когда этот этап затягивается, препятствуя полноценному развитию. Таким образом, сложности в адаптации детей-беженцев имеют закономерный психологический характер, и наша задача состоит в том, чтобы помочь им выйти из ситуации дезадаптации с наименьшими потерями для личности при социально-приемлемом направлении развития.

Большинство наших детей не испытали физического насилия, но травмирующее воздействие военной ситуации испытали практически все: кому-то приходилось сидеть в подвалах под бомбежками, к кому-то врывались в дом бандиты, кто-то бежал из родного города под непрерывным обстрелом, кого-то закидывали камнями сверстники по дороге из школы. Эти и подобные факты детской биографии заставляют по-особому взглянуть на особенности развития таких ребят.

Работая с детьми-беженцами, мы в каждом случае стараемся вычленять те черты социальной среды, резкое изменение которых стало переломным в их развитии. При грамотном целенаправленном воздействии ребенок может и должен справиться с трудностями, особенно если у него есть поддержка.

Восьмилетнюю Зулю привела к нам мама в 1999 году. Семья бежала из Грозного под бомбежками по так называемому "зеленому коридору", который был открыт специально для беженцев. До выхода из города детей было трое, но к концу пути осталось двое: старшую сестру Зули убили во время очередного воздушного налета. Мать находилась в тяжелой депрессии, отец пытался зарабатывать, где только мог. Девочка производила впечатление запуганного зверька. Не могло быть и речи о том, чтобы отдавать ее в обычную школу - она казалась необучаемой: запомнить не могла буквально ничего, а если удавалось добиться хоть какого-то понимания, можно было быть абсолютно уверенным, что на следующий день она придет словно tabula rasa. В Центре Зуля старалась учиться изо всех сил, но результат на первых порах был практически нулевым. Помимо работы психолога с мамой и дочкой, мы решили организовать максимальное количество уроков, среди которых были как обязательные для всех (математика, русский язык), так и дополнительные (рисование, чтение). Занятия, в основном, строились на игре, с задействованием моторной активности - как с маленькими детьми. Мы старались вывести Зулю из тяжелой домашней обстановки на возможно большее количество часов, наполнить содержанием ее дни, научить ее ставить собственные учебные цели.

На следующий год Зуля пошла в школу в третий класс. Мы очень волновались, что она не сможет учиться, но, к нашему удивлению, она расцвела и находилась лишь чуть ниже среднего уровня класса. Еще год Зуля приходила к нам за помощью после уроков, но с каждым месяцем все реже и реже...

Сумей понять беженца

Нельзя забывать, что беженец - это, прежде всего, человек, бежавший от привычного, но опасного, к новому и неизвестному. Происходит раздвоение: дети, еще не усвоив полностью свою первую культуру, погружаются в другую, что приводит к сложностям в самоосознании и поиске самоидентичности, в различении хорошего и плохого. Ким Нгует Ба Тьен, детский врач-психиатр, работающий с детьми беженцев в Париже, пишет так: "Для ребенка-беженца, сталкивающегося с двумя культурами, двумя языками, и в особенности для подростка, уже находящегося в состоянии амбивалентности по причине своего физиологического и психологического развития - на полпути от детства к взрослости, - моделями для выполнения его роли в жизни являются родители, тоже беженцы, которые сами потеряли свой собственный социальный, профессиональный и индивидуальный облик. Этот факт неизбежно отразится и на облике ребенка/ подростка. (Работа с беженцами и перемещенными лицами. / Под ред. Л.И. Черкасской. М., 1992, с.155).

Родители могут говорить с детьми о пережитом, и детям это не вредно...

Тяжелые испытания, которые ребенку пришлось перенести и которые подвергли его определенному риску, включают в себя, с точки зрения Ф. Ахерна, такие понятия как "травма", "утрата" и "жестокое лишение" (Ахерн, 1993, с.285). Ситуации, когда ребенок оказывался свидетелем нанесения другому лицу телесных повреждений, видел растерзанное тело или был на грани смерти в результате совершенного над ним насилия, являются примерами травматических стрессов. Такие ситуации могут негативно повлиять на состояние психического здоровья и взрослых, и, особенно, детей. Они нередко вызывают негативные последствия на многие годы. Часто дети получают психические травмы, будучи свидетелями насилия над своими родителями.

Наш ученик, русский мальчик девяти лет, до сих пор кричит по ночам, после того как на его глазах чуть не расстреляли мать. Сын с матерью жили в Грозном во время войны. Они шли по улице за водой, и, приняв их за чеченцев (мать была в платке, черная от загара и грязи), солдаты федеральных войск решили, что нечего с ними церемониться, и поставили мать к стенке. Чтобы доказать, что она русская, ей пришлось открыть белую грудь...

Ребенок может быть "как свидетелем страданий других лиц, так и лично являться жертвой происходящего". В любом случае, в момент пребывания в травматической ситуации он испытывает сильный страх, ужас и чувство беспомощности. Через некоторое время после окончания воздействия стресс-факторов большинство людей приходит в обычное состояние. Однако некоторые переходят в состояние посттравматического стресса, что затрудняет их адаптацию к обычным условиям жизни и ведет к возникновению различных "дезадаптивных форм поведения" (там же).

Многие дети, пережившие шок, долгое время страдают от его последствий. Как мы уже писали, важную роль в их адаптации играет семья: утрата или сохранение семейной поддержки. Родители в чрезвычайных условиях оказываются в роли буфера, смягчающего силу психического стресса у детей, поэтому дети, которые находятся в стрессовой ситуации вместе с родителями, переносят тяжелые испытания намного легче, чем те дети, которых отрывают от родителей и увозят в безопасное место.

Разумеется, причины дезадаптации имеют комплексный характер, но, на наш взгляд, исходную причину надо искать в семейной ситуации и в семейных взаимоотношениях. В частности, практически у всех семей резко падает среднедушевой доход и существенно понижается социальный статус. Часто родители не могут устроиться на работу, некоторые не выдерживают напряжения и становятся алкоголиками, некоторые находятся на грани или за гранью нервного срыва, поэтому дети не могут получить от них той поддержки, в которой так нуждаются. Наш опыт подсказывает, что наиболее психологически сохранными оказываются дети из психологически благополучных семей.

Работа с родителями

Как уже было отмечено, мы работаем, в основном, с детьми, у которых есть родственники, и поэтому для нас очень важно знать семейную ситуацию. В каждом случае она влияет по-своему, но всегда накладывает отпечаток на особенности развития детей, формы их дезадаптации и способы ее преодоления, поэтому, по возможности, мы стараемся привлекать к своей работе родителей.

Прежде всего, мы стараемся обратить их внимание на то, что тяжело не только им, но и детям. У родителей это порой вызывает удивление, так как депрессивные состояния у детей и взрослых проявляются по-разному. Ребенок может быть чрезмерно активным, казаться навязчивым, капризным, избалованным, что мало соответствует его истинным чувствам: страху, тоске и подавленности.

Затем мы говорим о том, что никто не сможет помочь их ребенку так, как могут помочь они, родители. Как? Прежде всего, преодолев, насколько это возможно, свой собственный стресс, боль и горе. Состояние родителей очень сильно влияет на ребенка, замедляя процесс адаптации. "Даже малейшее стрессовое состояние у родителей вредно действует на детей, провоцируя у них болезненные симптомы", - писал Ф. Ахерн. Понимая состояние родителей, мы стараемся сподвигнуть их на то, что им по силам. Например, они могут говорить с детьми о пережитом, и детям это не вредно, они могут говорить о пропавших членах семьи, могут объяснять, в каком они теперь находятся положении. Кроме того, можно вместе надеяться, строить планы на ближайшее будущее и продумывать конкретные шаги. Если родители способны на это, становится легче не только детям, но и взрослым.

Мама Зули в начале нашего знакомства жаловалась, что не может разговаривать с детьми, что она раздражается, сердится на них по любому поводу, даже бьет, а потом чувствует себя виноватой. Чувство вины перед детьми испытывает большинство родителей-беженцев: ведь они не смогли их защитить, а значит не выполнили свой родительский долг. Чтобы избавиться от чувства вины, родители склонны перекладывать всю ответственность за происходившее тогда и происходящее сейчас на обстоятельства. Эта особенность во многом препятствует нашим активным действиям по адаптации.

Тяжелей всего работать с родителями, которые на самом деле глубоко равнодушны к нуждам своих детей. Их мало волнует, что ребенок может что-то чувствовать, желать, бояться. Он для них - средство добиться собственной цели.

Мама Ибрагима выглядела очень заботливой, а ее сын очень к ней привязанным. Удивляло одно: довольно взрослого мальчика (8 лет) мать не отпускала от себя ни на шаг и даже слышать не хотела о школе. После года занятий мы вынудили ее отдать ребенка в школу в ультимативном порядке. После трех тяжелых месяцев мальчик вписался в класс: прекратились конфликты с одноклассниками и учителем, но летом мать отослала его в Чечню к дальней родственнице, чтобы он не мешал ей судиться с бывшим мужем, у которого она отсуживала квартиру. Здесь, в Москве, ей нужен был не хорошо адаптированный ребенок, а ребенок, страдающий из-за изверга-отца, а она при этом хотела выглядеть заботливой мамой, делающей все возможное для благополучия сына. Через полтора года она опять пришла к нам с просьбой взять ребенка. Мальчик сильно вырос, возмужал, но академически очень отстал. Мы его приняли, однако ничем не смогли помочь.

К счастью, бывают родители и совсем другого склада.

В первый год работы центра к нам привели шестилетнего мальчика Илью. Его надо было подготовить к школе. На первых занятиях он сидел, вцепившись в стул и плотно сжав губы. Илья оказался очень талантливым: схватывал все на лету, но в контакт, как с детьми, так и со взрослыми, входил с большим трудом. К концу зимы у его учительницы на глаза навернулись слезы, когда она увидела, что наш Илюша подошел к незнакомому мальчику на снежной горке и стал кататься с ним вместе на санках.

В таком успехе была и наша заслуга, но основную работу проделала мама. Она с ним много играла и разговаривала на самые разные темы; постоянно носила нам его рисунки и обсуждала, что они могут означать; адекватно воспринимала рекомендации, которые давали ей мы и психологи другой организации; сама вела себя очень доброжелательно по отношению ко всем, кто стремился помочь ее сыну, и в ответ вызывала теплые чувства. Все это помогло Илье преодолеть трудности, которые проистекали не только из сложной ситуации беженства, но и из особенностей его личности.

О чем следует помнить

Другие категории по Ф. Ахерну - "утрата" и "лишения"- неотъемлемая часть жизни любого беженца. Дети лишаются своих домов, привычных вещей, друзей, а порой даже родителей и близких родственников. Реакция на утрату зависит от стадии развития детей, от их способности к самозащите, но, прежде всего, от возраста. Ф. Ахерн приводит следующие данные: дети дошкольного возраста, особенно привязанные к своим родителям, в травматических ситуациях проявляют еще более страстную привязанность к ним.

К нам обратилась мать четырехлетнего мальчика, который стал вести себя, как полуторагодовалый: цеплялся за мать, требовал, чтобы она носила его на руках, кричал, когда она отходила. Этот производило на мать очень тяжелое впечатление. Ведь еще недавно сын был хорошо развитым мальчиком: считал до 20, читал, был общительным и достаточно независимым. Она не знала, что делать, как себя вести. Она его одергивала, стыдила и стыдилась, а главное, у нее не было сил что-либо предпринять. Женщина боялась, что сын уже никогда не станет прежним. Ей стало гораздо легче, когда она узнала, что регресс - это частая реакция на стресс, особенно у таких малышей, и надо хотя бы по мере сил позволить ребенку ту близость, в которой он сейчас нуждается.

Дети младшего школьного возраста резко меняются, пережив стрессовые ситуации. Они становятся раздражительными, грубыми, у них появляются жалобы на плохое самочувствие, падает успеваемость. Родители, как правило, сетуют, что "с ними невозможно справиться", что "они отбились от рук". Матери часто списывают такое поведение детей на отсутствие отца или его сильную занятость, считают, что ребенку не хватает строгости, когда на самом деле ему не хватает поддержки и заботы.

Реакция подростков в подобных случаях напоминает поведение взрослых. Они теряют чувство самообладания, ведут себя неосознанно, не отдавая себе отчета в своих действиях. Их угнетает страх стать изгоями. Причем рисунок поведения может быть самый разнообразный. Помните Ахмеда и Тамилу?

О приходе Ахмеда сотрудники ГС всегда узнают мгновенно: если не затевается драка, то плачет девочка, которой он симпатизирует, если нет девочки, то Ахмед занимается "воспитанием" более младших детей. Ахмеда видно и слышно везде. Он импульсивен и не склонен к рефлексии. Причем складывается впечатление, что ему наплевать на всех вокруг, и взрослых он ни во что не ставит. Всю глубину его переживаний мы оценили, когда его мать вовремя не приехала из Чечни. Было неизвестно, жива она или нет. Ахмед не находил себе места, бегал из конца в конец Центра, говорил только о том, когда приходит следующий поезд из Чечни, чтобы пойти его встречать. Его сестра Тамила, напротив, замкнулась, казалась апатичной и безразличной.

Заключение

Посттравматический стресс влияет на всю личность. У человека возникает ощущение, что мир не оказывает поддержки человеческой жизни в целом. "Разрушается само наше представление о существовании" (Грининг, с.93). Поэтому помощь при посттравматическом стрессе не может сводиться к преодолению симптомов дезадаптации, а должна стремиться восстановить расположенность ребенка к миру и человеку, его способность жить в мире и активно с ним взаимодействовать.

С родителями у детей шансов больше, потому что они не чувствуют себя брошенными

Мы понимаем, что далеко не всегда рядом с детьми-беженцами оказываются специалисты, далеко не всегда они могут рассчитывать на квалифицированную помощь. Но мы надеемся, что описанный здесь опыт чем-то поможет учителям и администраторам, в чьих классах и школах оказались беженцы, а таких школ становится, увы, все больше, потому что Чечня - не единственная "горячая" точка в России, а Россия - не единственная страна, где происходит вынужденная миграция населения. Попробуйте понять этих детей и оказать им поддержку.

Литература:

Ахерн Ф. Социальная работа с детьми беженцев // Теория и практика социальной работы: отечественный и зарубежный опыт. Москва-Тула, 1991. Т. 1.

Выготский Л.С. Собрание сочинений в 6-и т., т.4 Кризис 7 лет. М., 1984.

Грининг Г. Посттравматический стресс с позиции экзистенциально-гуманистической психологии. //Вопросы психологии. М., 1994, с.92-96.

Работа с беженцами и перемещенными лицами. / Под ред. Л.И. Черкасской. М.: Институт проблем гуманизма и милосердия, 1992.

Черепанова Е.М. Психологический стресс. М.: Академия, 1996.

Анна Вершок была директором Центра адаптации и обучения детей беженцев с 1996 по 2000 год. В настоящее время работает там же психологом.

Общественная благотворительная организация помощи беженцам и вынужденным переселенцам "Гражданское содействие" (ГС) была создана в 1989 году, когда в Москву хлынули армянские беженцы после этнических конфликтов в Азербайджане. В настоящее время ГС оказывает юридическую, медицинскую, гуманитарную и посредническую помощь людям, которые фактически являются беженцами или вынужденными переселенцами (по определению ООН: беженец - лицо, которое в силу вполне обоснованных опасений стать жертвой преследований по признаку расы, вероисповедания, гражданства, принадлежности к определенной социальной группе или политических убеждений находится вне страны своей гражданской принадлежности и не может пользоваться защитой этой страны или не желает пользоваться такой защитой вследствие таких опасений; или, не имея определенного гражданства и находясь вне страны своего прежнего обычного местожительства в результате подобных событий, не может или не желает вернуться в неё вследствие таких опасений. Вынужденный переселенец - гражданин определенной страны, изменивший местожительство внутри своей страны по приведенным выше причинам. Общее название для этих двух категорий - вынужденный мигрант.) Для этой организации не имеет значения, есть ли у данного лица статус беженца или вид на жительство в России. При предоставлении помощи важно одно: на прежнем месте жительства он и/или его близкие подвергались гонениям, дискриминации или угрозе подвергалась их жизнь. Сотрудники ГС поддерживают постоянные контакты со всеми структурами, занимающимися проблемой беженцев: с государственной и региональными миграционными службами, Государственной Думой РФ, органами образования, здравоохранения, социальной защиты, органами прокуратуры и внутренних дел. Работают два врача и психолог.

Члены организации принимают участие в официальных мероприятиях, тренингах и пресс-конференциях, посвященных проблемам беженцев в России. Изучают случаи нарушения прав вынужденных мигрантов, снабжают информацией заинтересованные стороны; участвуют в качестве экспертов в разработке законодательных и нормативных актов в области прав беженцев и вынужденных переселенцев.

В 1996 году на базе ГС был открыт Центр адаптации и обучения для детей беженцев и вынужденных переселенцев (Центр). Основной акцент делается на реабилитационную ценность педагогической коррекции, т.к. сотрудники Центра считают знания социально значимой силой, с помощью который человек может поднять свою самооценку, открыть новые возможности самореализации. Успешность ребенка в учебе создает базу для жизненного успеха, который необходим этим детям для восстановления утерянных социальных контактов или обретения таковых, поэтому одним из основных принципов работы является создание ситуации успеха как в учебе, так и в личных контактах во время обучения. В Центре детям помогают приспособиться к новым условиям жизни, интегрировать свой опыт до, во время и после пережитой трагедии, обрести чувство устойчивости в новом обществе.

Детей обучают студенты-волонтеры, которых консультируют опытные педагоги. Сейчас в Центре учится 27 детей, их учат 37 студентов. Занятия проводятся по трем основным предметам: русский язык, математика и английский язык, так как именно они, по мнению педагогов, обеспечивают "выживание" в общеобразовательной школе.

В ближайшее время Центр планирует получить статус учреждения системы дополнительного образования и лицензии на педагогическую и психологическую работу, а также расширить свою деятельность и увеличить количество учащихся до ста человек.